Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Ольга

Владимир Савенко. Просто жизнь. 2

1941 год. Были налёты уже на Москву. Я с соседями дружил у бабушки. Мы собирали осколки, много их было, я их сложил в дупло и после войны уже достал. Жуткие такие, с рваными краями.
У бабушки было два сына, с ней жили. Один, дядя Фирс, был совсем инвалид, рак костей ног. Он играл на баритоне любительски и на мандолине. Мне с ним было очень интересно. Он рассказывал о тех певцах, которые к этому времени уже ушли: о Юдине, о Смирнове. Тогда уже было время Лемешева и Козловского.
Он мне много говорил о музыке как таковой, о понимании вокала. Он обращал внимание, как Рейзен ведёт партию, как Михайлов. Рассказывал об инструментах, о Сеговии – это испанский гитарист, лучший из всех времён и народов.
– Вот послушай, как поёт Максакова, и как то же самое поёт Давыдова.
Она, оказывается, красивая был, любимица Сталина. Но для меня они все были как тарелка. Потому что все по радио.
Он научил меня играть на мандолине на слух. Потом я купил самоучитель. Но сольфеджио я не изучил.
Дядя Николай был очень крепкий, спортивный. Его взяли на финскую войну, он служил в прожекторной части. Он любил лыжи, и мне привил любовь к ним. Я катался прямо тут же. Его взяли на Отечественную войну, и он прослужил всю войну и вернулся без ран.
К этому времени бабушке полдома пришлось продать, уже было полдома.
Ещё были амурные создания: Женя, соседка, и Башкирова… Не помню имени.
На зиму я переезжал в мамин дом, на пятый этаж, по Колодезному переулку, дом 7, квартира 150.
Тогда была соседка Люся.
Я пользовался успехом, они с удовольствием со мной целовались и даже сами были инициаторами. Но я симпатичный был мальчик, грамотный, начитанный.
Ещё интересное было занятие – запускать змеев.
Наш дом и бабушкин по разные стороны Яузы находились, там около километра расстояние было. Я залезал на крышу без перил, запускал змея. Удачно получалось, когда я брал бумажку, нанизывал на нитку, и она бежала по нитке, и потом отрывалась, и мои друзья подбирали письма.
Жили бедно. У меня было лакомое блюдо – булочка с пупырышками. То есть на недожаренную булочку сыпали сахарную пудру, она пузырилась. Я был страшно доволен, когда мне такую булочку к чаю давали.
Тётя занималась мной, Анастасия Петровна, библиотекарь. Она много читала, рассказывала о книгах, и когда я на зимовку отправлялся на Колодезную, она снабжала меня книжками. Очень начитанный был.
Осколки я и на крыше собирал, той, что без бордюров. Упасть было легко. Но там были желобы, мы о них стукались, задерживались и ползли вверх.
Гасили зажигательные. Но там всегда были взрослые, цыкали на нас, прогоняли. Но когда мы помогали тушить зажигалку, то они уже не цыкали.
Ольга

О времени

Из письма строму другу.
О времени. Мы с Вами говорили о времени.
Несколько лет я пыталась вжиться в мироощущение средневекового человека – на Руси. В 14 или 15 веке, в ожидании и предощущении Конца Света. Этот человек был в моём представлении не безграмотный крестьянин, а из образованного сословия – монах или боярин-князь.
Онтологические константы были иными. И главное в этой онтологии – время, представление о времени.
Переслегин говорит о трёх типах времени – метрическом (физическом), термодинамическом и онтологическом. Второе мы сейчас опускаем – это не про 15 век.
Берём онтологию – тогда она была христианской. Первое: время имеет начало и конец. Когда настанет Конец Света, и время прекратит свой бег. Второе: время измеряется днями творения: шесть дней Господь творил – на седьмой решил отдохнуть.
Метрическое время любому земледельцу внятно: есть миг подъёма Солнца и его заката, время выгонять корову в поле и время загонять её и доить, есть фазы Луны, есть солнцестояния и равноденствия, время сеять и время жать. Есть рождение человека – и смерть его.
Метрическое время членимо на равные промежутки: день, месяц, год.
Как увязать онтологическое время с метрическим?
Это был важнейший вопрос Средневековья.
И решили его так: в Библии всё аллегорично, стало быть, путь будет один день творения равен тысяче лет. Шесть дней Господь трудился, создавал мир и людей. На седьмой день решил отдохнуть – и мы стали членить месяц (не сегодняшний календарный, а настоящий лунный) на четыре части – на седьмицы: 28 разделить на 4.
Итак, Господь отдыхает, а люди трудятся на земле. Работают в поте лица своего, грешат, как же без этого. Вот настанет седьмой день – и тогда все пред Господом предстанут.
Семитысячный год придёт – это год 1492-й от Рождества Христова – и тогда-то начнётся. То есть кончится. И ждали этого года – страстно, истово. Ну как ждали? Отмечали все нестандартные, необычные события, смотрели – вписываются ли они в картину приближения Апокалипсиса. Чума и чёрная оспа очень даже вписывались. И бесснежный год, и последовавшая за ним засуха, и «трус земной» – землетрясение в Москве, когда почти достроенный Успенский собор рухнул, тоже вписались удачно.
Иерархи церковные и простой люд верили, что «всё случится». (И мы, кстати, до сих пор живём в парадигме ожидания Конца. Вспомните революционные песни – они все дышат жаром Апокалипсиса.) Так верили, что пасхалии – даты празднования Пасхи – были рассчитаны только до 1492 года.
Бытийность совмещалась с метрическим временем – и картина мира для средневекового человека была цельной и достаточно комфортной. Главное условие такой комфортности – это когда правила игры определены и ясны всем участникам.
Старайся не грешить. Если согрешил – кайся. Терпи. Если умрёшь – на том свете встретишься с близкими. Тогда все восстанут.
Идеал – личное спасение. Через умерщвление и истязание плоти, через молитву и покаяние. В нём – святость.
Кто-то при приближении семитысячного года пустился во все тяжкие – дескать, я и так уже согрешил столько, что не замолить, так чего теперь: сгорел сарай – гори и хата. Иные, напротив, вериги на себя надевали, в села заволжские, в пустыни уходили, молились денно и нощно. Даже в кабаках тогда говорили лишь о Конце Света.
Катастрофа пришла. Слом всей онтологии, всего миропонимания.
Миропорядок рухнул тогда, когда под Рождество, на Новолетие, на Пасху и так далее – не произошло ни пожара страшного, ни землетрясения, ни Апокалипсиса. Всё как стояло, так и оставалось стоять, птички чирикали, коровы мычали.
А мир рухнул. Образ мира рассыпался.
И ещё полтора столетия – до 1666 года – православные цеплялись за рвущуюся ткань прежнего образа мира, высчитывая: конец настанет в 7007, в 7070. Нет? Ну тогда, значит, в 7077 году. Ах, и теперь не пришёл? Ну всё, ждём числа дьявола – 666.
Появился Никон и староверы. И самосожжения, и скиты.
И только с развитием науки, с переводом внимания с Откровения Божьего на его Творение – мир тварный, туго, со скрипом, начала становиться и утверждаться иная онтологическая картина, в которой время – линейно, не имеет начала и конца.
Привязать это понимание времени к метрическому не составляло труда.
Но, когда пропали начало и конец, потерялась экзистенция.
Ради чего нужно воздерживаться, трудиться и не грешить, ежели Господу, коли он вообще есть, нет до нас никакого дела?
Святость в миру и в монастырской жизни исчезает. Почти.
И пошла писать губерния.
В конце двадцатого века в массах в целом утвердилось представление о времени как о бесконечном, но спиральном. Все разглядывали в учебниках спираль эволюции. Спираль галактики. Термодинамическое время просочилось в онтологию.
Но кольца спирали настолько велики и необозримы, что каждый отдельный отрезок, сопоставимый с веком и даже тысячелетием, линеен. И на этой линии крошечным зёрнышком пытается прорасти человеческая жизнь.
И вот здесь – важнейший внутренний конфликт последних поколений.
Спираль эволюции – научная картина мира – стала онтологической. С метрикой она коррелируется легко.
Но простой человек силится увязать метрическое время как срок своей жизни с онтологическим – увязать бытие собственное с бытием Вселенной – и видит, насколько его срок исчезающе мал и никак не влияет на жизнь Вселенной. Что, если наше существование будет иметь смысл в будущем только как наличие на Земле некой биомассы?
И возникает между этими двумя сроками конфликт экзистенциальный: зачем же я на Земле, если я ничтожно мал? Какой смысл во мне и во всех моих достижениях?
Христианам хорошо. Бог – он всё видит, каждый человек под присмотром, каждый будет наказан по его грехам, а Вселенная холодна и внеантропна – до отдельного человека ей дела нет. Мало того – нет дела и до всего человечества.
А то, что человек – это попытка Вселенной осмыслить самоё себя, важно лишь горстке людей на планете. Прочие падают в глубокую экзистенциальную пропасть.
Тогда приходится сужать картину мира, выбрасывать из неё Вселенную и жить – здесь и сейчас, упёршись носом в каждодневность.
Но идеал святости (не обязательно христианской, святости общечеловеческой) всё же утверждается – в служении людям. В жизни оптинских старцев и святого доктора Гааза, в жизни Короленко, Гагарина, Сухомлинского, доктора Лизы. Их жизни выходят за пределы биологического существования и сами становятся экзистенцией и через это – онтологией.
Однако простому человеку от этого не легче.
Среди мега-маленьких и мега-огромных величин, среди макромира и микромира – где место человеку?
Ольга

Записки экскурсовода, часть 5

"Свершилось! Мы разорились, обеднели и погрязли в неоплатных долгах, а влияние Европы стало нас придавливать самою ужасною тяжестью – тяжестью благоволения. И пошла русская жизнь, кое-как путаясь с нога на ногу, с поддержкою её милостивыми благодеяниями европейских банкиров, которые до того вошли во вкус порабощения нас своей денежной силе, от нас же ими заимствованной, во всё время всех предыдущих провалов с 1837 г., что при последних займах, как было это слышно, требовали уже обязательств от русского правительства о невыпуске денежных беспроцентных бумаг».
Василий Александрович Кокорев, конец 19 века.
http://www.facets.ru/index.htm?issue=84&article=8438
Ольга

1477 год

Первого декабря архиеписком Феофил с переговорщиками приехали на Паозерье. Они уже не поминали про взятых два года назад посадников, не просили их отпустить – только молили указать, как именно государь будет свою отчину жаловати.
– Они сами знают, как бить челом, – такой ответ передал великий князь с почтенным своим боярином князем Стригой-Оболенский.
Озадаченные переговорщики потянулись в Новгород.
– Ну, теперь начнут торговаться, – насмешливо говорил Иван Руно Аристотелю. – Надолго затянется. Я эту породу знаю. Всё продадут – и вольность, и вече, – лишь бы вотчины да животы свои спасти.
– Ты несправедлив, Иван, – качал головой Фиораванти. – Я слышал, новгородцы – люди гордые.
– Были гордые – стали толстомордые. Сказывают, стоял в древние времена на синем море град Карфаген. Торговал, мошну набивал.
Болонец внутренне ахнул: вот это возница – про Карфаген знает, ещё и аналогии проводит! Где Новгород и где Карфаген! Меж ними тысячи вёрст и тысячи лет!
Руно продолжал:
– Когда Рим его воевать пошёл, сей Карфаген не смог даже войска своего собрать, наёмников выставил. Да те за хозяев не стали – предались или разбежались. А эти, вишь, даже наёмников на нашли. Княжьи воины по стенам сторожат, а за ворота – ни гу-гу.
Фиораванти задумался.
Иван счёл молчание муроля за недоверие. Распалился:
– Вот я тебе докажу: новгородцы ради мамоны врагам что хочешь продадут. Вот что нам сейчас для моста всего нужнее?
– Вервие самое прочное, что на снасть судовую пускают.
– Будет тебе вервие! Готовь серебро!
Назавтра Руно поутру уехал к Славенскому концу – и к обеду привёл пять саней, гружёных верёвкой.
– Ещё потребуется – только глазом моргни: тут же достану.
И достал.
Шестого декабря учинил фрязин Аристотель великий мост на Волхове, под Городищем. Ставили суда по размеру – борт к борту, вязали, клали на них брёвна, сверху досками застилали. Перевёзли на левый берег нужный пушечный наряд. Руно возил Аристотеля вокруг всего Новгорода – устанавливали пушки супротив ворот да ветхих стенных прясел. Со стен уже не кричали: «Собаки московские!» – как бывало в первые дни. Над древним вольным городом царило угрюмое молчание.
Ольга

15 век. Отрывок

1475 год, сентябрь. Псков.
Народ после заутрени уже разошёлся от Троицы, по Великой во множестве скользили челны и насады – народ собирался на осенний торг.
В посадских палатах раскрыты окна, из сада пахнет сладкими яблоками.
– Повадится волк в стадо – не уймётся, пока всю скотину не перережет. – Псковский посадник Тимофей Власьевич, тяжёлый, упрямый, глядел на своих бояр угрюмо, зло. – Как новгородцам пути на восток да на юг Москва перекрыла, так они у нас не переставая разбойничают. Слава Васьки Буслаева им покоя не даёт. Дети посадские сбиваются в ватаги, безнаказанность чуют, зорят наши волости. Как урожай соберём, так и ждём гостей. Токмо не знаем, с какой стороны пожалуют. О прошлую осень наехали на вотчину старого воеводы нашего Гостяты. Сам он дряхл уже. Внучку его с двумя сенными девушками споймали, надругались, затем копытами насмерть затоптали.
Воеводы псковские и бояре перекрестились, головы склонили.
– Были наши на торгу в Новегороде, сказывают: собираются-де ключники боярские новгородцы вновь наехать на старого Гостяту да с девушками позабавиться.
Боярин Степан Офонасьевич, худой и быстрый, нервно перебирая пальцами, сдерживал себя, знал: Тимофея Власьевич лучше не перебивать – себе дороже.
– Что деять будем, други? Мы Москве присягнули, воевода великого князя нас от западных соседей боронит. Новгород тому же князю присягнул. Но Москва далече, а новгородская стая волчья – вот она.
Посадник обвёл взглядом круг испытанных соратников.
Степан Офонасьевич не выдержал:
– Разве ж кто сомневается? Бить их надо. Да так, чтобы ни один не утёк.
Бояре загудели, закивали. Всем ясно было: сейчас Гостятину вотчину не спасём – завтра наш черёд настанет.
Тимофей Власьевич ещё ниже нагнул голову:
– Раз так, то… Степан Офонасьевич, отбери из наших лучших стрелков да бойцов! Сотни две. Завтра выступим. Сам поведу. – Внезапно глаза его вспыхнули: – И никому чтобы ни слова!
Ольга

Хопи

Друзья, может, кто-то знает, когда в СССР впервые появилась инфромация иб индейцах хопи? Может, в каком-нибудь журнале типа "Наука и жизнь" или "Наука и религия"?
Напомню слова Фай Родис из главы "Скованная Вера" ("Час Быка")? "Я помню фотографию одной девушки, она очень походила на Чеди…"
Может, вот эта?
Ольга

Коан о кирпиче - 8 (окончание)

В ноябре 1987 года, на школьных каникулах, я ходила нашим школьным клубом пешеходку на 7 дней: Можайска – Бородинское поле – Верея – Ильинские рубежи – Малоярославец. В последнюю ночёвку мороз был минус десять, луна вставала зелёная, и мы в одном палатке с Таней Фоминой и Зеленовым ели шоколадки, чтобы согреться. А наутро слушали рассказ об Ильинских рубежах: именно такой осенью погибали здесь, на Варшавском шоссе, подольские курсанты, которыми Жуков закрыл прорыв фашистских танков.
В мае следующего, 1988 года был ещё один водный поход с нашим «Горизонтом», с Зеленовым: на Южный Буг. II категория сложности. И это было тоже важно: школа не бросала своих выпускников, мы продолжали быть с ней, со своими друзьями, в её лоне.
Потом в моей жизни были Карпаты, Крым, два горных похода в Хибины, I и II категория сложности на Западном Тянь-Шане, пещера Кап-Кутан на Кукитанг-Тау, альплагерь «Уллу-тау» на Кавказе, где я получила значок «Альпинист СССР», горный поход через перевалы вокруг Эльбруса. Я сама водила пешие и водные походы по Калужской и Тверской областям. Последние годы моя любовь принадлежит Алтаю.
Наши походы с Сергеем Вадимовичем были давно, 30 лет назад, а круги по нашей судьбе идут до сих пор.