Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

Ольга

Владимир Савенко. Просто жизнь. 7

Мы играли с огнём. Если термит разожжёшь, это мощный белый огонь…
Взрывчатки много, костров много, дури ещё больше, поэтому многие мои приятели так и сложили свои головы возле тех костров.
Из развлечений ещё был рыночек, где можно было что-то такое умыкнуть, но ловили, били. Был ещё дурацкий промысел: покупаешь пачку папирос, а продаёшь их поштучно. Где что плохо лежит, то обычно не залёживается. И прятали.
Но какая-то еда перепадала. Во-первых, карточки. Но карточки у нас несколько раз крали, мы чуть не умирали с голоду. На карточки не только был хлеб, но и сахар, и конфеты.
Однажды мать принесла несколько шоколадных конфет. Я сказал: каждую на 8 частей, и каждый день будешь давать мне по восьмушке. Это её умилило. И давала.
Иногда попадалась тушёнка американская. Но это случайно. Не помню, чтобы это было существенно.
Учёба шла своим чередом. Мужская школа была отдельно. Если из приятелей в окно кто-то крикнет, мы прямо по партам – раз-раз – и из класса. Учителя на это не обращали внимания, все попытки обращать ни к чему не приводили.
Предприятие иногда выдавало какие-то куски ткани, чтобы из них можно было что-то сшить. Когда я связался с блатными, участвовал в официальном растаскивании каких-то штук. Рулоны так назывались издавна – штуки. Мы прямо штуками брали. Взрослые ездили сбывать, и появлялись какие-то деньги.
На предприятии был хор, мамаша пела, и я с удовольствием ходил слушать. Некоторые песни я слышал только там, больше потом – нигде.
Когда над берегом сиял
У Дона месяц, загораясь,
Шумел высокий краснотал,
С волной студеною встречаясь.
Припев:
Ах, краснотал мой, краснотал,
Ты все ли мне тогда сказал?
Ах, краснотал мой, краснотал,
Кого ты ночкой темной ждал?
Ольга

Владимир Савенко. Просто жизнь. 4

В Пензенской области, в Старом Чирчиме, существовал совершенно непонятный строй. Вроде бы советская власть, но при этом пара кулаков. Причём власть авторитетом никогда не пользовалась, обманывала где можно. Трудодни – условная вещь, его надо сначала получить, а потом его на него что-то получить. А на нас это не распространялось. Живи как хочешь. Враг народа.
Мать за всё время не заработала ни одного трудодня, хотя пыталась. А мне перепадало. Хотя едой это назвать нельзя.
Весной, когда мелкая рыбка ещё осталась в ручье, птички летают, лягушки квакают…
В дубраве грибы были. Дикая малина – но быстро съедали её.
Ручей был по щиколотку, между камнями пескарики иногда шмыгали. Надо было поставить корзинку, прижимая ко дну. Пескарики туда иногда заскакивали. Я ел их, макая в соль, сырыми. Не чистил, не потрошил. Просто за хвост держишь и стараешься ближе к хвосту всё съесть. Прямо с головой.
А лягушку – то нужно было у неё выдернуть ножки, снять с них плёночку, пожарить на костре. И когда они зарумянятся, получалось нежное вкусное мясо. Но много не съешь – подташнивало.
Третье дело – трясогузки. Там с воробьями плохо, о голубях и не мечтай. Ворону есть не будешь, она падалью питается. А трясогузка – в ней мяса-то никакого и нет, её просто на костре всю поджариваешь, огнём очищаешь. За лапки над костром. Потом хрустишь. Хвост мгновенно сгорает, а дальше остаётся с напёрсток. Стрелял их из рогатки. Резинки брал от противогазов. Противогазы и противогазные сумки были у народа. Но это был большой дефицит. Рогатку сделать – дело большое. Камней много. Когда стреляешь – иногда попадаешь.
Ещё, поскольку были колхозные поля, то колхозники никогда не собирали так, как у себя. Осенью пройдёшь – картофелины с горошинку или обрезки попадаются. Ещё меньше остаётся на весну. Но зимой так наголодаешься, что роешься в земле мёрзлой, а если что-то попадается – это большой праздник. Варишь-варишь – клейстер – если наскребёшь этого клейстера ложку-полторы, то счастлив.
Вот, собственно, и вся еда, благодаря которой не умерли. Но истощение было не меньше, чем у защитников Ленинграда. Никаких паек не давали, что сумеешь – то сумеешь, а не сумеешь – помирай. И помирали многие. На этом страница проживания в ссылке заканчивается.
Ольга

Иллюзионисты

В Крыму стихийное бедствие произошло. Дальний Восток - масштабная катастрофа, затопления. На Донбассе опять стреляют и убивают. Инфляция жрёт. Безработица. Но мы давайте повесим перед носом очаг, нарисованный на куске старого холста.
Давайте угробим общепит и будем долго сокрушаться по поводу того, что выручка упала. Что в метро в давке ездить можно, а в ресторан нельзя.
(Кстати, сколько народу потеряло и потеряет работу из-за того, что создали якобы бесковидные зоны в общепите? Кто-нибудь считал? Все они теперь без средств к существованию.)
Вот все повторяют: при ковиде сатурация падает! Караул! Сатурация - это насыщение крови кислородом. Если носить маску - сатурация упадёт сама собой. А если на работе целыми днями носить маску, то придётся эту сатурация в микроскоп рассматривать. Бегать надо, гулять, насыщать кровь кислородом.
То работаем и учимся, то не работаем и сидим дома. И всё внезапно, даже не в последний момент, а задним числом. То закрываем страны, то внезапно открываем. Чтобы издёргать, чтобы уже апатия возникла у людей.
Какова задача власти перед выборами? Как можно активнее сбивать народ с толку самыми противоречивыми действиями и высказываниями, чтобы никто ничего не понимал, чтобы "удивлялка сломалась", воля размылась и ушла в ноль. Тогда осенью все как бараны проголосуют за кого надо.
Мы же привыкли относиться к власти серьёзно. И это нормально. А теперь надо все новости, в том числе официальные, делить на 18. И учиться видеть главное.
Ольга

Касимов, Гусь-Хрустальный, Мураново

В Касимове - экскурсия рано утром. С восьми завтрак в гостинице, в девять к нам уже пришла местный экскурсовод водить нас пешком по городу. Проходим мимо старых торговых рядов, сейчас закрытых, - там была реставрация, а сейчас они ждут - не пойми чего. Но у народа пятачок определён - и вдоль сквера рядом с рядами идёт торговля. По причине 3-го января торговлю бойкой назвать нельзя, народ ещё не опохмелился толком.
Я отстаю от группы: мне любопытно посмотреть на товар. Рыба копчёная пахнет - слюной захлебнуться. Но купить нельзя - весь автобус будет ароматизирован. Носки шерстяные. Фрукты. За лотком с пластами сала обнаруживаю мёд.
Молодой мужчина с правильным лицом черниговского князя, с серо-голубыми глазами скромно говорит:
- С моей пасеки, в Рязанской области.
Называет район, но я не расслышала толком.
Я заглядываю в его глаза: он не охватывает покупателя зорким взглядом опытного торговца, безошибочно определяя толщину его кошелька и соответственно повышая цену товара, он чуть смущенно говорит про цену:
- Разная. Есть по пятьсот, есть по шестьсот.
Это он про литровые банки. То есть в два раза дешевле, чем в это же время в Москве.
Я обращаю внимание на белый-белый мёд. Гадаю: донник? Он отвечает: цветочный, может, и донник в нём есть. С трудом отковыривает пластиковой палочкой от загустевшего мёда чуточек: я разминаю во рту и чувствую знакомый донниковый горьковатый привкус. Отдаю шестьсот рублей.
Мне хочется сказать этому русскому человеку, ведающему мёд, что-то доброе, ласковое. Думаю: пусть у него получится всё задуманное.
Догоняю группу, достаю банку мёда и громко хвастаюсь. Несколько человек отрываются от экскурсовода и возвращаются назад, за мёдом. Это всё, что я могу сделать.
А потом стою на перекрёстке, дожидаясь жаждущих мёда, чтобы не потерялись.

Гусь-Хрустальный - мощный контраст красоты и... антисанитарии. В музее хрусталя - колонны из лабрадорита, полотно Васнецова и его же грандиозная мозаика, выполненная Фроловым. Подсвеченный хрусталь всех цветов и видов - дух захватывает.
Но как гид я должна показать людям туалет. А он - через дорогу, домик с отдельным ключом. Ключ недоброжелательные смотрители вручают мне. И я иду открывать. Ничего, видывали и страшнее, но контраст с дивным залом музея хрусталя особенно поражает.
Сейчас возле компьютера у меня стоит хрустальный колокольчик с ангелом. И язычок у него хрустальный, и дивный звон.
Гусевцы, я знаю историю ваших девяностых, которые растянулись на четверть века, знаю, что город потерял треть населения из-за остановки всех предприятий и преступности. Но надо всё же идти вперёд. Надо думать о тех, кто приезжает издалека увидеть красоту, созданную вашими отцами и дедами. Чтобы чувствовать себя достойными их памяти.

Едем в Мураново. Это усадьба-музей одновременно двух поэтов: Баратынского и Тютчева. От Москвы километров 40. Но времени на дорогу заложено почти 2 часа - с учётом того, что на Ярославке на выезде всегда пробки.
И вот мы пролетаем но непроснувшемуся новогодью этот кусок пути за полчаса - и ясно, что приедем в Мураново и будем стоять там на холоде под дверью. Ибо экскурсоводы заказанные ещё не пришли. А на улице не май месяц.
Софрино! Не железнодорожная станция, а древнейшее село с сохранившейся церковью Салтыковых - нарышкинское барокко. Предлагаю: давайте туда заедем? Давайте!
Сворачиваем - проехали километр до села - дальше водитель ехать отказывается: частный сектор, узкие улицы, и я его понимаю. Идём пешком, месим дорожный снег, уже размешанный колёсами легковушек. За 15 минут доходим до Смоленской церкви на горе над прудом - дядечка чистит снег, белый-белый, говорит: сейчас вам открою. И открывает. А внутри - лепота! Пофотали, положили монету в ящик для пожертвований - и назад по льду через пруд. Уселись в автобус.
Чем дальше едем, тем больше тумана - температурная инверсия. Водитель чуть поворот на Мураново не проскочил - ничего не видно.
Туда успели вовремя - как раз пришёл первый экскурсовод. Группу на три части поделили и водили по дому, который хранит память поэтов.
На фотографиях - церковь Смоленской Божьей матери из-за пруда и внутри.
Ольга

Коан о кирпиче - 2

Апрель–май 1986 года. Водный поход 1 категории сложности. Реки Серёна (от станции Липицы) – Жиздра – Ока (до Калуги).
В Липицы приехали и поставили палатки поздно вечером. Утром начали готовить – и оказалось, что мы с Викой Кузьминской, отвечавшие за продукты, забыли в клубе соль. Мы решили исправить нашу ошибку. За рекой была деревня, мы перешли туда по подвесному мостику и стали стучаться в дома. Одна старушка сказала, что живут всего в трёх домах, что соли у них нет, а вот в соседней деревне с названием Мошонки – магазин. Мы направились туда. До неё оказалось пять километров через поля. Магазин по случаю пасхи был закрыт. Одна добрая женщина, местная учительница, увидев нас на крыльце магазина, позвала к себе, накормила и дала пачку соли. Довольные, мы шли назад, когда заметили: нам навстречу идут три мужика. Мы немного испугались, но сделали вид, что ничего не боимся. Храбрость наша была некстати: мужиками оказались Женя Земниекс, Витя Лобач и Валерка Панасов. Они и сопроводили нас назад, к лагерю. Зеленов сказал, что сейчас уже готовить полноценный завтрак некогда, что в лагере останутся два человека, чтобы приготовить обед, а остальная группа пойдёт пешком по берегу, вверх по течению Серёны, чтобы попасть на Серёнское городище. Там был город Серёнск, разрушенный Батыем и больше никогда не отродившийся.
Что важно для меня сейчас в этом эпизоде? С момента, как мы ушли за солью, – а ходили мы около трёх часов, – Зеленов не знал, где две девочки из группы, и, конечно, как руководитель – волновался. Но когда мы вернулись, он не принялся ругаться, укорять нас, ворчать, даже не упрекнул ни разу, а чётко распорядился временем группы. Он дал нам возможность не только самим ошибиться, но и самостоятельно осознать свою ошибку. Конечно, я имею в виду не соль, её бы мы так или иначе смогли достать чуть позже, а наш уход в соседнюю деревню.
На Серёнском городище, где мы подбирали на склонах вымытые дождевыми потоками глиняные черепки с узорами, характерными для вятичей, определяли горлышки кувшинов и их донца, разглядывали белые кусочки костей, меня пронзило: вот она, история, в моих руках. И эта узкая сабля реки внизу, почти в каньоне, и вал детинца, на котором когда-то стояла стена, и оплывший ров, и волнообразный узор на осколке керамики, и усадьба Кропоткина на другом берегу, и тонкие, едва проклюнувшиеся листья черёмух – это дало ощущение родной истории. Это остаётся со мной и сегодня.
Ниже села Плюскова после плотины река резко сузилась, убыстрилась, пошли прижимы и небольшие шиверы. Байдарка Володи Аракчеева, шедшего последним, перевернулась. Мы с Сергеем Ларионовым, моим одноклассником, успели заметить этот момент, проходя поворот, зачалились, привязали байдарку и по берегу побежали назад, продираясь через густой ивняк. Из-за поворота мы увидели, что байдарку Аракчеева затащило под корни и ствол упавшей вдоль самого берега толстой ольхи, ребята барахтаются рядом в спасжилетах, пытаясь вытащить байдарку из ловушки. На противоположном берегу, на каменистой отмели, вытащив свою байду носом на берег, стоит Зеленов и спокойным голосом, но достаточно громко командует, что делать. Ребятам удалось высвободиться и подплыть к Зеленову. Мы вместе перевернули байдарку, отлили воду. Зеленов скомандовал парням садиться. Мы догнали остальных, догадавшихся подождать, и причалили к берегу сразу, как только нашли более-менее подходящее место. Развели большой костёр, ребята обсушились, приготовили суп, проверили байдарки – не порвали ли днища о ветки и камни.
И вновь самое важное: Зеленов не ругался, не охал, на укорял. Всё было чётко, спокойно, по-мужски. И ребята, видя это, брали с него пример.
Ольга

Коан о кирпиче - 1

Однажды Сергей Вадимович Зеленов, сохраняя полную серьёзность, спросил у нас:
– Вот я кидаю кирпич в воду. Углы у кирпича прямоугольные. А круги по воде идут какие? Круглые. Почему?
Мы долго всерьёз выдвигали гипотезы, почему это происходит. Даже кидали в воду кирпичи, смотрели, как они тонут. Вадимыч, думаю, в душе по-доброму смеялся.
Мы давным-давно вернулись из наших походов. Кирпичи давно лежат на дне.
Даже один туристический поход для меня, старшеклассницы, был больше, чем год изучения географии, истории, биологии и даже физики. Подготовка была порой весьма основательной, она заставляла держать в памяти множество мелочей, от которых могла зависеть жизнь. Осознанность, ответственность – в первую очередь за себя, а, следовательно, за группу – вот что не объяснял, а заставлял почувствовать Сергей Вадимович. Позже я ходила с самыми разными людьми и смогла, сравнивая, оценить нашего школьного руководителя в полной мере.
Турклуб у нас назывался – «Горизонт». Кто придумал название – не знаю. Нам выделили две малюсенькие комнатки в старой, постройки середины XIX века, части школы, на первом этаже, под кабинетом директора. В первой был сводчатый потолок, но не было окна, во второй, узкой, длинной, – маленькое окошко. Там был шкаф, где хранились у нас запасы продуктов, котлы, топоры, палатки, спальники и прочее. В первой комнатке – байдарки. Мы сами сделали некое подобие ремонта. Когда-то там находилась печь, её топили, и тепло поднималось в изразцовую печь в кабинете директора. У ребят был ключ, и мы сами управлялись со снаряжением и запасами продуктов.
Надо отдельно сказать о питании. Дежурство в водных походах было экипажное. Дежурные вставали рано и разводили костёр. Будили всех, когда завтрак уже был почти готов. Делили – о, это был целый церемониал: выставлялись все миски, и из котла по половнику в каждую миску раскладывалась еда. По первому, потом по второму половнику. Все стояли вокруг, проголодавшись, и пристально смотрели за точностью. Если ты считал, что тебе хватит, то ты забирал свою миску, а твоя порция отдавалась второму человеку, сидевшему с тобой в байдарке. Или делилась на всех. Сухари, сало или колбаса делились максимально точно. Раскладывались на доске или на плёнке. Эксперты приседали, смотрели снизу на толщину каждого куска оценивающим взглядом. Оценивали справедливость дежурного, никто не жадничал. Если были рыбные консервы, то банка выдавалась на двоих – на экипаж. Позже в походах с другими группами я сталкивалась с тем, что кому-то могло не хватить еды. Когда людям накладывали, и они забирали свои тарелки сразу. Последним выскабливались остатки, они оставались обижены. Случалось это часто от неопытности дежурного, который не мог на глаз рассчитать, сколько каши набирать в половник. У нас такого быть не могло. Все были сытыми.
Ольга

Утопи своя печали

Калязин. Минус двадцать с гаком и сильный низовой ветер в Волги. Разгончик берёт и пронизывает. В пуховике до щиколоток стою как голая. В программу тура входит аттракцион под названием "Утопи своя печали". Экскурсовод раздаёт плиточки в виде маленьких кирпичей в дырочкой сбоку и выдавленной надписью "Печали". И листы бумаги, на которых надо написать свои печали прошедшего года, скрутить лист в трубочку, вставить в отверстие кирпичика. Групп много - праздники, у турфирм сенокос. На льду Волги дежурит мужик с ледобуром. Он крутит во льду дырки, куда надо бросить кирпичик - утопить таким образом свою печаль. Все радостно бросают и мчатся к автобусам - а то сметёт ветром. Вода тут же затягивается льдом.
После обеда в доме ремёсел, пока все яростно делали ёлки из конфет, разговорилась с экскурсоводом другой группы. Она говорит: ярославцы опоздали, вместо одиннадцати часов приехали во втором часу, значит, уже после изготовления ёлки их надо вести на обзорку, а потом только - топить печали. Я думаю: ну мужик попал! Ведь ему часов в шесть, уже в темноте, надо будет снова дырки во льду вертеть.
Ольга

Козюли

Приехала одна дама из Северодвинска – живая, совершенно шергинский лукавый тип. Я её раньше не знала, была знакома с её сыном Алёшей, ему 15 лет, водила его осенью с архангелогородками по Москве и в музей. Она прочитала книгу, подаренную мною Алёше, и решила, что непременно хочет со мной познакомиться. Женя Новикова, её родственница и тётя Алёши, предупредила меня об этом.
Анна вошла к нам в дом так просто и весело, что совершенно очаровала меня и – Всеслава. Рассказывала, что их город стоит на берегу Белого моря, а это почти Северный Ледовитый океан, и там на берег выходят тюлени и бродят белые медведи. А в этом году волков на окраинах много. Привезла северные подарки: клюкву свежую, клюкву протёртую с сахаром, клюкву в сахаре… и козюли! Настоящие архангельские козюли – расписные пряники. В виде домика, радуги, коровы, петуха и варежки. Read more...Collapse )
Ольга

Блины по утрам

В выходные по утрам я обычно пеку блины. Традиция эта в нашей семье возникла, когда однажды в субботу мы проснулись – и обнаружили, что накануне съели весь хлеб. А мы без хлеба не живём. В магазин идти рано утром никому не хотелось, и я испекла билны. На другой день дети снова попросили блины с утра, через неделю – вновь. Так и повелось.
Моя мама уверяет, что мои блины самый вкусные. Пеку так: 1 яйцо взбиваю, долавив сольи сахар, затем лью литр молока, взбиваю, затем чуток соды и муки – сколько необходимо. И тоже звбиваю. И пеку на среднем огне ближе к медленному, так они не сохнут, но хорошо пропекаются.
Дети мои обычно едят их, заворачивая в них колбасу или сыр, порезанные палочками.
Доброго вам утра, друзья.