Ольга Ерёмина (erema_o) wrote,
Ольга Ерёмина
erema_o

Categories:

Река прозрачного времени. Глава 5-я (начало)

Оригинал взят у lubassevera в Река прозрачного времени. Глава 5-я (начало)

Глава 5. За ножницами

Раскроила пространство Сухона: глубоко и наспех – без намётки и без примерки – прорезала берега. Зажала устье спешащей навстречу Стрельны в теснине, искосила, обузила ей горловину. Смяты, вздыблены стреленские берега, прорвались логами там, где штопано на живую нитку. Сыплются разлохмаченные обрывы, как незакреплённое полотно. Брошены на переборы, как обрезки тканые, коснички камней. Неважный портной из Сухоны. Пугает и человека неразумная, разрушительная мощь стихии – не пустила б его река тонкой ниточкой на ушивку! Слаб человек, коли один.

А вот и закатное солнце раскалённым за жаркий день ободом коснулось прохладной гребёнки еловых лесов и скатилось вниз по загривку угора. Ночь добавляет тревоги. Здесь, на стреленской стрелке, пока не одолеет сон, невольно тянулись люди ближе друг к другу. Привычно отвлекались неспешной беседой, усмиряли мрачные мысли. Сумерничали. Ровно, как и два года назад. Так, и как все другие. И лонись, и вчера, и завтра.

Генаха, едва сдерживая страх, отпросился сбегать в Городок – туда, где более людно. И повод легко нашёлся – молока парного на утро заказать. Другие же старались не показывать виду, а Никитич с дедом Миколой так и вообще оживлённо беседовали, с явным интересом друг к другу. Увлечённый разговором Микола отлучку Генахи, однако, приметил.

– Нашёл Никитич собеседника. Авось, успокоится. Только кто ж этот «наш»? – Анна прошептала мужу.

Амалицкий отмахнулся:

– Пустяки! До этого ли нам. И на что ворам кости без описания, даже если этикетки догадаются сохранить? Аня, волков бояться – в лес не ходить. А тут и волки какие-то пустоголовые.

– А немец?

– Уверена, что умнее? Да и где он? – Владимира было не своротить.

Его увлекло другое – разговор Васильича и Никитича, становившийся всё более занимательным. Если Санька многое из того, о чём говорили, знал чуть ли не с рождения, то Никитич выспрашивал, ровно ребёнок – с любопытством и удивлением. В новинку тема оказалась и для Амалицких. На обилие местных с именем Симон они обращали внимание и раньше, а сейчас получили и объяснение этому факту.

– Симонова-то пустынь отсель далёко будет?

– Волмы-то? Это уж на Кичменьге.

– Что за Кичменьга такая? – поинтересовался Амалицкий. Новые названия рек неизменно привлекали его.

– Тоже речка, не шире Стрельны. Токо течет в другую сторону да берега пологие. Я-то далёко по ней не ходил, но бают, что в Юг впадает...– и полился дедов рассказ про Волмы и воломцев.

Саньке и напоминать не надо. Сам знал. Оттуда – с Волом – с первыми морозами приходили в Андреевское мастера-катали. Зимой-то чем северные деревни жили? Отхожими промыслами. Кто что умел, кто за что брался. А лучших каталей, чем воломцы, на Стрельне не знали. В любой избе им рады: катаники-то всем нужны! Остановятся, сговорятся с андреевскими о жилье, о прокорме, о том, сколь сверх того уплочено будет да чем. Овечья шерсть у местных уже готова. Струмент у каталей в котомках свой. Печь – в безраздельное пользование. И вот наполняется изба не очень приятными запахами мокрой овечьей шерсти, паром, чудным говором, в котором даже снегири – фупики, а что бы ни делалось, так всё «пекот, текот, волокот». Вот чудные! Зато катаники у них отменные получаются: мягкие, теплые, тодильные! Уж что говорить: мастера от Бога!

– ...Вот тамока, в Воломском лесу, в давние года, в смутные времена, когда деревень-то на Волмах и в завиданьи не было, пришлый монах Симон поставил себе келейку да почал новины катить, землю копать мотыгою, хозяйство обустраивать, чтоб своим трудом прокорм добывать. Сперва в одиночку хозяевал, а потом вкруг него и братия собралась. Жито ростил, сам и молол, жернова из Верховина – этакую тяжесть! – на собственном горбу притащил. Никто на Стрельне на Симона зла не держал, в чём могли поддерживали. Что стреленским Кичменьга! Зато зимами ходил Симон в Верховино да Андреевское портняжить. Стреленские токо рады были. Где тут и ноне встретишь портного да московской выучки!

– Дедо, дедо! А про ножницы! Про ножницы не забудь! – Саньку распирало от желания поделиться, хвастануть не за себя, так за местных. Как не вспомнишь! Запуржило прошлой зимой, занесло дороги. Попросилась к ним на ночлег – непогоду переждать – верховинская старушка Манефа Рожина. Портняжила бабушка, как могла, тем и доживала свой вдовий век. Гостевать на дармовщинку не собиралась, работы себе напросила – ушиванья. И вот уже из латаной отцовой рубахи кроила обновку Саньке. Всё с собой у портнихи было, даже ножницы – древние, как и она сама, а может, ещё древнее, поеденные ржой, грубой кузнечной работы, но в ловкой Манефиной руке казавшиеся легкими и удобными. Засветили лучину. Сгрудились мелкие Маслята вкруг бабушки – сказок послушать. Как сказка про Глинышка, про воложны колоба, про творожны шанежки вышла вся, Манефа не долго думала, чем продолжить. Взглянув на «струмент» в своей руке, вдруг спросила:

– А знаете, что это за ножницы? – и, не ожидая ответа, тут же с нескрываемой гордостью пояснила, что оставил их когда-то в Верховине сам Симон Воломский, частенько по зимам заходивший портняжить. – По неделе на Стрельне жил, мне ещё тятя говаривал. А на Волмах-то скотину не с кем и оставить. У него ж в хлеву овцы! И что придумал, чтоб скот не околел? Редкий настил из жёрдочек стелил да так, чтобы овцы до него дотянуться могли. На жердочки сено охапками разложит, вот они снизу-то и дергают. Неделю и сыты. А вместо воды – снег.

Одно не смогла бабушка Манефа объяснить: почему святой Симон не вернулся, как обещал, а его ножницы так и остались в деревне. Была, поди, и на то причина…

Лучинка то вспыхивала ярко, то почти гасла. Метались тени по тёмным стенам. Завсегда так зимними вечерами: под треск лучинки, шипение огарков в воде, с легким запахом дыма в избу вселялась стародавняя тайна, ровно пращуры, её ведавшие, заглядывали на огонёк. Летними же ночами те самые загадки и древности толклись, как комары, по берегам рек там, где останавливались на ночлег люди – у костров рыбаков и странников.

– …Симона ль то ножницы? Ох, непроста Манефа… – заканчивая рассказ, почему-то добавил Микола Туман. Но его сомнение осталось почти незамеченным.

– Дак коли на Стрельну часто захаживал, то отсюдова, поди, недалёко? – продолжал допытываться Никитич.

– Да не скажи. Отсюдова до Верховина вёрст с десяток, а от Верховина до Волом вёрст сорок будет – за день-то одолеть можно. Главное – дорога есть, хотя выше Верховина по Стрельне никакого жилья не встретишь. По берегу она вьётся, к стреленским притокам Покше, Утважу и Медведевке уходит... А там уж останется на Кичменьгу перевалить. Тамока и Волмы. Так что отсюдова полсотни вёрст.

– Ох, неблизко. У меня свояк собирается. Глазами мается: мало что слепнут, дак ещё и болят – мочи нет терпеть. А и у нас, в Тотьме-то, говоря идёт, что толк будет, коли к Симону Воломскому сходишь да в Симоновой курье глаза омоешь. Сказывали…

– Слыхал такое, – дед Микола не усомнился.

– Чудесные исцеления. И что, древняя святость? Местночтимый святой? – Анна Петровна засыпала вопросами. – И что за курья?

Дед Микола засомневался:

– Ой, девонька-барыня, поостерегусь. Уж смилуйся. Такое не к ночи сказывать...

Никитич же, хоть и с Тотьмы, был более осведомлён.

– Эхе-хе, святой человек… А смерть-от эсколь мученическую принял! Как порешили-то... Кто ж изверги-то такие? У вас-от ближе. Говаривали, буват?

– Сараевские застегнули – из деревни Овсянникова. Хуже слова на Волмах, чем сараевец, нету. Последних разбойников так клянут. Токо не лишку ли на людей наговаривают? Ох, спать пора, Иван Никитич, – прикрывая рот долонью, зевнул Микола Туман, – силов нет всё за раз выложить. Да и надоть ли? Весь сон порушим, а днем когда спать... Дай-ко на потом отложим. Томот потом-от никуда от нас не денется...

Умаявшийся Санька к тому времени уже сладко спал, укрытый старым дедовым балахоном. Не было его ногам и во сне покоя. Карабкался ко звонам Стреленской колокольни. Окружило голову на лестнице. Долго топтался наверху, пытаясь понять направление. И вот, приподнявшись на цыпочки, наконец, разглядел... В дальней дали по самый окоём поднимались, вспучивались крутыми волнами лиственничные дебри, выстилались под ними сумрачные ельники, и сквозь туманную дымку едва виднелись чёрные тесовые крыши одной из воломских деревень – Москвина починка. Не напрасно бают, что в ясный ведреный день с Павловской церквы Волмы видать!..

Александра перевесила древнюю, седую, как паутина, пончу в дальний угол на ржавый гвоздь – когда-то выкованный деревенским кузнецом массивный костыль с погнутой квадратной шляпкой. Не удержалась – провела по сети рукой. И тут же забеспокоилась:

– Рог, а где же рог?

Пальцы, проскользнув по ровному, задерживалась на узелках. Стародавнее плетенье хотелось ощутить всей ладонью, сгрести, сжать.

– Какой рог, Сашка? – раздражённо переспросил Сергей.

Александра оторопело посмотрела на столешницу, заглянула в угол за очагом:

– Рог же был, лосиный. Я сама приносила. Там, – махнула рукой в сторону Меленьковской курьи, – где лосиный брод на берег выходит, нашла. Матёрого, взрослого лося рог... Странно...

– Ты ж в прошлый раз одна приходила. Не знаю я. Но разве кто потаёнку найдёт, а, коли найдёт, не нагадит? Не, не добрался никто – не похоже. Всё ж, как обычно, в порядке, – осёкся. Разве об этом можно было говорить? Больная тема.

– Может, приснилось, – пожала плечами. Соскользнула рука с пончи. И разом словно обессилев, сползла Александра на лавку, отвернулась к окну. Волок поддался легко, сдвинулся. Сейчас заплачет – понял Сергей. Чурбан как есть чурбан! Попытался исправить:

– Не найдут, Саша, не найдут! Никто не заберётся, с вертолёта не увидать!

Сосновая ветка сунулась в окно, пушистой игольчатой метёлкой обмела паутину с косяка. Стрельна, скрытая зелёной завесой из листвы и хвои, ласково журчала совсем рядом, только чуть ниже.

Да и правда, разве найдут. Сергей отчётливо помнил тот день, когда Александра впервые показала ему избушку. Глазам поверить не мог, что такое бывает. Зачем через валежины лезть к обрыву над рекой: чтобы шею свернуть? Испугался за неё тогда. И поразился. Это ж не только в лесу потаёнка, это и у Сашки – в душе. Когда думаешь, что знаешь о человеке уже всё, считай, открытия лишь начинаются. Впустила.

– Сашка... – как не слышит. Повторил настойчиво, привлекая внимание: – Сашка, ты шифруешься лучше, чем семейство Лыковых! А нам идти, милая, надо! Время бежит! Сколько уйдёт, пока на Митькину дорогу выберемся?! – ну наконец-то оторвалась от окна, как очнулась. – То-то и оно. Теперь и в Павловском неокошенном заплутать можно... – что не о том слёзы, дошло не сразу. Добавил: – Саша, ну, что мы можем сделать? Деревни нет.

– В голове не укладывается... Как можно... – Александра, внезапно вспомнив о чём-то, метнулась к полице, не глядя нашарила сверток. Разворачивая холстинку, выдохнула: – Слава Богу, ножницы на месте... – металл за долгие годы приобрёл глинистый, коричневатый оттенок, шероховатую поверхность, тем не менее серебром блеснула кромка лезвия, ножи друг по другу проскользнули, как и положено, с небольшим трением, острия сомкнулись. – За ними и шла, а чуть не забыла! Папа уж в реанимации был, а вспомнил: «Ножницы, ножницы прибери... Храни до поры... Пусть и в городе... Надо, чтоб под рукой....» – До какой поры? Почему под рукой? О скольком спросить не успела! Качнулась вперёд, боль не унималась.

Сергей спустил с плеч рюкзак. Примостился на лавке рядом. Ничего. Просто пока помолчать. Хотя им надо торопиться – выйти на трассу, не затемнав на зарастающих лесных дорогах. Не ровен час – собьёшься. И куда потом? Попадёшь в нерасчищенные буреломы от бушевавших не одно лето ураганов, на вырубки 90-х, где лес был выхвачен, как попало, в мёртвый лес – на страшные гари 2010-го... А то и дальше проскочишь, если в болотах не останешься. До Кич-Городка отмахать можно и человека не встретить. Да кого-то лучше и не встречать. Что, от хорошей жизни Сашка к родному Андреевскому только в потаёнку ходит? Сколько тесин от машины выносили, чтобы крышу перекрыть, от дождей и снегов уберечь. И никакого рубероида – только дорожёный тёс. Где-то даже настоящий дорожник добыла, чтоб, значит, желобки на тесинах делать – как положено, по два на каждой. И ведь пришлось дорожить! Да и сама упласталась. Иной раз Сашка, будто камень: надумает что – не своротишь! Успели. Нынешним летом так близко не подъедешь – погоды совсем нет. А вон на том берегу изба предков догнивает и спасти её нет возможности. На виду она, беззащитная, разорённая. Пришлым рыбакам да охотникам лень-матушка за дровами сходить! Сначала двор разобрали, а теперь и в самой избе половицы выворачивают. Это что по-человечески, по-мужицки? Самим, случись что, в непогоду изба, крыша над головой не пригодиться? Разучились люди наперёд думать...

Заваливается на бок разорванная в воронье гнездо изба, окна хмурятся. Вся красота порушена, уже не спасёшь. И точёные балясины в огонь ушли, и расписное опечье заезжим живописцем выломано. Мир-от невелик. Говорят, в Архангельске в частном музее видывали – ни с чем не спутаешь. Ну что тут скажешь. Как ты к чужому прошлому, так и к тебе родное будущее. Вот оно как наперёд-то думать. Санька и научила.

– Не хватит у тебя, Сашок, сил отца заменить. Непосильную ношу на себя взваливаешь. Вон, вспомни, даже в церкви все половые плахи выворочены. Разве этих нелюдей остановишь? А чем таким достанется, уж лучше пусть природа обратно землю эту заберёт. Смотри, какие сосёнки по всей деревне растут, какой бор будет! От Барского до Холодной! Подымайся, Сашка, и нам идти надо...– сказал сочувственно и, как смог, нежно. Пока дерюгами мыс срежем, к Павловскому ручею спустимся, через Стрельну перебредём... Легче только по Митькиной дороге бежать будет. Чудо из чудес, что люди поднялись да спасли её – расчистили. Или это просто первое чудо? Как хотелось бы верить...

На выходе Сергей привычно нагнулся, чтоб не ударится о притолоку, а вот запнуться всё ж таки успел – о неведомо когда и кем прибитую к полу подкову. В углу качнулось светильно, задребезжал ковшик в пустом ведре. Кожей почувствовал, как Сашка снисходительно и жалостливо улыбнулась за его спиной.

– Всё как всегда! Хоть не ушибся? – так и сокрушалась, пока шли по гривке стреленского обрыва. Остановились там, где в просвете между деревьев в последний раз мелькнула тесовая угольно-чёрная крыша полуразрушенной избы на том берегу. Сашка смотрела недолго, тут же захлопала ресницами и отвернулась. Растерянно уставилась на Сергея. Её глаза, не имевшие постоянного цвета, отливали малахитовой зеленью. Взгляд был влажным и сочным, словно лес после дождя...
(Продолжение следует)


Река прозрачного времени

Глава 1 http://lubassevera.livejournal.com/315858.html

Глава 2 http://lubassevera.livejournal.com/316075.html

Глава 3. Начало. http://lubassevera.livejournal.com/316409.html

Глава 3. Окончание http://lubassevera.livejournal.com/316446.html

Глава 4. Начало http://lubassevera.livejournal.com/317211.html

Глава 4. Окончание http://lubassevera.livejournal.com/317690.html


Tags: Великий Устюг, Друзья
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments