Ольга Ерёмина (![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small} erema_o) wrote,@ 2007-04-06 19:41:00 |
|
Поэты о белозерском крае
Ольга Ерёмина
Музыка Белозерья
1
…«Самого главного глазами не увидишь». Проходя мимо скромного домика с указателем «Музей Сергея Орлова», остановите бег суетных мыслей и вспомните:
Его зарыли в шар земной,
А был он лишь солдат,
Всего, друзья, солдат простой
Без званий и наград.
Ему как мавзолей земля –
На миллион веков,
И Млечные Пути пылят
Вокруг него с боков.
(«Его зарыли в шар земной…», 1944)
2
Откуда у человека, родившегося в селе Мегра Белозерского района в голодный 1921 год – год окончания Гражданской войны, двадцатилетним юношей прошедшего через пожар Великой Отечественной, – откуда у него это пронзительное ощущение космичности человеческого существования, значимости жизни каждого для судьбы всей планеты?
«Мне не нужно напрягать память, чтобы вспомнить детство: его можно увидеть глазами и сейчас, – писал поэт. – Оно белеет берёзами и пламенеет рябинами перед зданием бывшей школы, плывёт теми же буксирами по каналу, лежит огромным слюдяным простором Белого озера в тихие вечера, синеет бескрайними лесами, плещет зарницами, звенит дождями. Всё это осталось и по сию пору». В стихах Сергея Орлова природа и человек дышат в унисон со всей Вселенной, но природа не абстрактная – родная, северная, узнаваемая в каждой детали; человек – не по-философски отвлечённый объект, а русский, исконный, в котором узнаёшь себя:
В моей деревянной России
Орут петухи да ветра,
Да с дудочкой дядя Василий,
Как леший, сидит у костра.
(«В моей деревянной России…», 1969)
В реку глядится с берега посад,
И на пригорке, темнолиц и светел,
Стоит мужик, сам чёрт ему не брат,
У ног его улёгся в травы ветер.
(«На севере», 1971)
Как и весь север, стихи Сергея Орлова пропитаны мифологичностью, сказочным «русским духом». Белозерье – загадочная земля, где «заря с зарёю сходится, месяц на небе звёзды пасёт»:
Милый север, край лесной,
Над тобою, не сгорая,
Зори красные стеной
Без конца стоят, играя,
Опоясав круг земной.
(«Милый север, край лесной…», 1969)
В незапамятном детстве раннем
Я увидел впервые город, –
Сказкою о царе Салтане
Он открылся мне с косогора.
Вал зелёный у вод блескучих,
Стены сахарные над валом,
Золотые луковки в тучах
Лента радуги обвивала.
(«Акрополь», 1956)
На этой земле реальные исторические события обретают оттенок мистичности, они словно постоянно присутствуют в иномирье, на тонком плане, видятся то грозной судьбой, то оберегом Руси.
* * *
Вновь над курганом Синеуса
Взошла червлёная луна.
Над всею православной Русью
Как круглый русский щит она.
Пускай она в тысячевёрстье
Там, за Непрядвою-рекой,
Князей отважный белозерских
Прикроет сталью броневой.
Там небо скрыто в тучах чадных,
Крик над мамаевой ордой,
Князья выводят полк засадный…
О Русь, вот час победный твой!
1945
Великая Отечественная война огнём окрестила Сергея Орлова – он горел в танке, и от этого так личностно, так остро он переживает великую битву 1380-го года, вспоминая горестные строки «Сказания о Мамаевом побоище»: «…лежат князи Белозерски, вкупе побиенны суть…»:
Их четырнадцать было, князей белозерских,
Я пятнадцатый с ними.
Вот стрелой пробитое сердце
И моё забытое имя.
И стою я в полку засадном,
Вольный воин, как терний сильный,
Сотоварищи мои рядом,
Только нету ещё России.
Нет России с песней державной
С моря синя до моря синя.
Ни тесовой, ни златоглавой
Нет ещё на земле России. <…>
Как орда Мамая качнётся,
Как мы ляжем костьми на поле, -
Так Россия с нас и начнётся
И вовек не кончится боле.
(«Монолог воина с поля Куликова», 1971)
Что же вело, что помогало поэту жить и чувствовать мир, ощущая и воплощая в стихах близость древнего и вечного? Сергея Орлова вдохновляла красота, созданная человеком: резное кружево деревянного Белозерска, мощь и строгость «великой государевой крепости» - Кирилло-Белозерского монастыря (что в сорока километрах от города), весёлые шатры и солнечно-щедрая Дионисиева роспись Ферапонтова монастыря. Фрескам Дионисия посвящено одно из лучших стихотворений поэта, которое утверждает: все мы едины в стремлении к животворящей Красоте.
Старая фреска
Повстречались мы на заре
Белой ночью в веке двадцатом.
На кольчужном их серебре
След зари блестел розоватый.
Копья, словно солнца лучи,
Были в их ладонях зажаты,
А у бедёр остры мечи
И щиты у плечей покатых.
Лица юны, добры, строги,
И ни злобы в них, ни печали,
Будто их на пути враги
Смертью лютою не встречали.
Будто виделся им другой
Мир прекрасный в подлунном лоне.
Белой радугою-дугой
Тонконогие гнулись кони.
Перезванивали стремена,
Пела в облаке птаха где-то,
И ни дали, ни времена
Были здесь ни при чём при этом.
Молвь людская и конский дых
Плыли в белом льняном просторе…
И застыл я, смирен и тих,
На вечерней заре в притворе.
И стоял я, видя не храм, –
Где-то лес палило пожаром,
Города по крутым холмам
Купола вздымали к стожарам.
Сосны в кронах качали дожди,
Солнце в синих катилось высях.
Голос был мне. Он звал: входи,
Это я зову, Дионисий.
1971
3
Этот зов, этот страстный порыв к красоте подхватил Алексей Шадринов, родившийся спустя два года после создания стихотворения «Старая фреска» – 22 февраля 1973 года. В стихах молодого поэта проснулась есенинская образность, рубцовская певучесть, орловская вера в жизнь:
Ночная морось истощила кокон,
На землю нитей прянули концы,
И на заре, горя росистым соком,
Качаются льняные бубенцы.
Река хранит причудливость изгиба,
Там след змеи пурпурной на песке,
Там расцветает лилия, там рыба
Взвилась клинком сверкающим в прыжке.
Светило дня, свою подъемля тяжесть,
Взойдя, прожгло зеркальность глубины,
На дне синеют каменные кряжи,
Как горы заповеданной страны.
(«Рассветный край»)
Читая стихи Алексея, вместе с ним перевоплощаешься в берег, озеро, деревья, росы, травы, и хочется читать вновь, зачарованно вслушиваясь в мелодию стиха.
Лебеди
Звонкий клин колыхался над краем зелёного крапа,
Розоватым знамением крыл осенив небосвод.
«Ах, ты Боже! Ведь это же лебеди, папа!»
Это лебеди. Лебеди – белые ангелы вод.
И рассеялся холод, и знобь от тумана утихла,
В чаше зыбистой крепи их песня рождается вновь,
Созревает заря, и весна, как портниха,
Обшивает леса свежим ворохом нежных обнов.
Снова будет весна, и воскреснет зелёная дымка,
Где волнистую рябь разрезают винтами суда,
Но, как будто бы влиты в квадрат пожелтевшего снимка,
Восемь дней чьей-то жизни останутся здесь навсегда.
Третий день, третье солнце, а слева дорога до дома,
Синь озябла к утру, но восход тишину отогрел.
Ночью небо гремело раскатами грома
И стонало, ослепнув от всплесков серебряных стрел.
И взъерошив траву, и дрожа от росистого зуда,
Плоский берег улёгся у месива мутной воды.
Над железным понтоном, над крышами лодочных будок
Запах почек был тоньше прозрачной чешуйки слюды.
Май 1988
Хочется цитировать ещё и потому, что Алексей Шадринов сам никогда уже не пошлёт своих стихов в литературный журнал, не напишет о себе: уйдя на службу в армию, жестокой дедовщиной в девятнадцать лет он был доведён до самоубийства.
После окончания белозерской школы № 1 Алексей почти год не работал. Документы, посланные им в институт, опоздали на один день. Его мама Нина Алексеевна, учительница начальной школы, рассказывала: «Я сказала ему: Лёша, мы можем позволить себе, чтобы ты не работал сейчас, - ты готовься к экзаменам и пиши, что душа пожелает». Самое лучшее было написано Алексеем именно за этот неполный год.
В армии Алексей оказался под Красноярском. Отделение под командой сержанта Ирисбаева почти полностью состояло из казахов. Что чувствовали родители, когда они начали получать от сына полные боли письма, даже представить страшно. А письма были такие:
«Сержант Ирисбаев замучил нарядами. Даже письма писать некогда. Угрожает, что так «будет вечно».
«Мучительная вещь – безответственность! Старослужащий берёт у тебя, что хочет, а ты не смеешь даже спорить».
«Я бы здесь ничего не побоялся, ни работы чёрной, – ничего. Если бы только жили друг с другом по-людски».
«Замполит уходит в отпуск, а он ещё как-то давал передохнуть от «неуставщины».
«Одно мне остаётся – умолять вас о помощи».
«Не будьте легкомысленны! Не оставляйте меня здесь! Я, конечно, просуществую, но кем я уже становлюсь! Боже мой! Мама! Мама! Мама! Папа! Папа! Папа! Помогите, ради Бога! Скорее же!»
...Рядовой Шадринов был обнаружен повешенным в солдатской кухне, куда его одиннадцатый раз подряд назначил в наряд сержант Ирисбаев. «Факт самоубийства» был расследован формально.
Книга его стихов «Далёкий плач» была издана в Вологде небольшим тиражом – через три года после смерти поэта. Спустя ещё несколько лет, как эхо, в Москве тиражом 500 экземпляров в серии «Золотая аллея» были изданы избранные стихи Алексея Шадринова.
На лесных лугах уже не косят.
Нити трав не смётаны в стога.
По лугам расхаживают лоси,
Из тумана высунув рога.
Что с того, что косы здесь звенели,
Прял ушами конь на привязи.
Золотые травы захирели
В гнойных язвах тинистых низин.
Добрый луг безделья не выносит.
Сеновал на смог себя сберечь.
Сея свет рубцами старых просек,
Льёт осинник горестную желчь.
(«Луга», 1987)
В своих стихах Алексей Шадринов пишет о том чувстве, которое знакомо многим поэтам, – о чувстве странника во Вселенной, странника, для которого Земля – лишь временный дом. Помните – у Ахматовой:
В то время я гостила на земле.
Мне дали имя при крещенье – Анна,
Сладчайшее для губ людских и слуха.
(«Эпические мотивы», 1913)
У Алексея Шадринова:
Уже затих мой временный приют.
Зажглись созвездья, потемнели зданья.
Ночь воду льёт на мельницу мою,
Миротворит и шлёт напоминанье…
(«На мельнице», 1991)
…Я вправе заявить, что я – не я,
И видимая плоть моя – чужая.
(«Ореховый сонет»)
Человек приходит на Землю – зачем? с какой целью? Каждый ощущает своё предназначение по-своему. Юный поэт слышал голос русской земли:
Просили кисти слёзные черёмух
Запечатлеть их невесомый след,
Но белый плач осыпался у дома,
И никому не выполнить обет.
Просили птицы, пели и просили,
Просили днём и в полночной тени…
Просило всё… И полнилась Россия
Стенаньем просьб воспеть и сохранить.
(«Назрело солнце, обещая лето…», 1989)
Стихи Николая Рубцова наполнены светом – пусть хотя бы светом одинокой «звезды полей», но она, ясная, «горит, не угасая». Алексей Шадринов в смутное для страны время горестно пишет: «Над Россией рычит гроза», «Россия вновь в антоновом огне»; чувствует лишь «…угрюмый, / Тяжёлый свет над родиной моей».
Сергей Орлов замечает «синюю капельку купола» на горизонте. Алексею видится другое:
… под дождём слезится на горе
Поруганный, опустошённый храм,
Но – Божий.
(«Храм»)
Трагична судьба той земли, поэты которой погибают, не дожив до двадцати лет. Лишь душа поэта смогла возвратиться в родное Белозерье:
* * *
Холодный воздух – хрупкая слюда –
Кладёт на волны радужную
млечность.
Понять ли мне, о чём поёт вода,
Куда она змеится бесконечно…
К чему весной утиный хоровод
Заводит песню, звонкую, как трубы,
Вода поёт, и жизнь пока идёт,
Всё никуда и всё из ниоткуда.
Рыдают гуси, клином размежив
Поля небес, изрытых облаками.
Моя душа над родиной летит,
Обняв её бесплотными руками…
* * *
Ах, куполам ли, врезавшимся в небо,
Где мест святых зияет пустота,
Хранить устало золотую небыль,
Радеть, чтоб быль осталася чиста? –
спрашивает нас голос Алексея Шадринова. И шепчет: «…пожизненной разлуки / Со всем минувшим горестнее нет» (поэма «Оборотень»).
За крепостным валом блестят купола церквей, а дальше – сколько хватает глаз – свободно охватывает окоём Белое озеро.
Январь 2004
Ольга Ерёмина
Музыка Белозерья
1
…«Самого главного глазами не увидишь». Проходя мимо скромного домика с указателем «Музей Сергея Орлова», остановите бег суетных мыслей и вспомните:
Его зарыли в шар земной,
А был он лишь солдат,
Всего, друзья, солдат простой
Без званий и наград.
Ему как мавзолей земля –
На миллион веков,
И Млечные Пути пылят
Вокруг него с боков.
(«Его зарыли в шар земной…», 1944)
2
Откуда у человека, родившегося в селе Мегра Белозерского района в голодный 1921 год – год окончания Гражданской войны, двадцатилетним юношей прошедшего через пожар Великой Отечественной, – откуда у него это пронзительное ощущение космичности человеческого существования, значимости жизни каждого для судьбы всей планеты?
«Мне не нужно напрягать память, чтобы вспомнить детство: его можно увидеть глазами и сейчас, – писал поэт. – Оно белеет берёзами и пламенеет рябинами перед зданием бывшей школы, плывёт теми же буксирами по каналу, лежит огромным слюдяным простором Белого озера в тихие вечера, синеет бескрайними лесами, плещет зарницами, звенит дождями. Всё это осталось и по сию пору». В стихах Сергея Орлова природа и человек дышат в унисон со всей Вселенной, но природа не абстрактная – родная, северная, узнаваемая в каждой детали; человек – не по-философски отвлечённый объект, а русский, исконный, в котором узнаёшь себя:
В моей деревянной России
Орут петухи да ветра,
Да с дудочкой дядя Василий,
Как леший, сидит у костра.
(«В моей деревянной России…», 1969)
В реку глядится с берега посад,
И на пригорке, темнолиц и светел,
Стоит мужик, сам чёрт ему не брат,
У ног его улёгся в травы ветер.
(«На севере», 1971)
Как и весь север, стихи Сергея Орлова пропитаны мифологичностью, сказочным «русским духом». Белозерье – загадочная земля, где «заря с зарёю сходится, месяц на небе звёзды пасёт»:
Милый север, край лесной,
Над тобою, не сгорая,
Зори красные стеной
Без конца стоят, играя,
Опоясав круг земной.
(«Милый север, край лесной…», 1969)
В незапамятном детстве раннем
Я увидел впервые город, –
Сказкою о царе Салтане
Он открылся мне с косогора.
Вал зелёный у вод блескучих,
Стены сахарные над валом,
Золотые луковки в тучах
Лента радуги обвивала.
(«Акрополь», 1956)
На этой земле реальные исторические события обретают оттенок мистичности, они словно постоянно присутствуют в иномирье, на тонком плане, видятся то грозной судьбой, то оберегом Руси.
* * *
Вновь над курганом Синеуса
Взошла червлёная луна.
Над всею православной Русью
Как круглый русский щит она.
Пускай она в тысячевёрстье
Там, за Непрядвою-рекой,
Князей отважный белозерских
Прикроет сталью броневой.
Там небо скрыто в тучах чадных,
Крик над мамаевой ордой,
Князья выводят полк засадный…
О Русь, вот час победный твой!
1945
Великая Отечественная война огнём окрестила Сергея Орлова – он горел в танке, и от этого так личностно, так остро он переживает великую битву 1380-го года, вспоминая горестные строки «Сказания о Мамаевом побоище»: «…лежат князи Белозерски, вкупе побиенны суть…»:
Их четырнадцать было, князей белозерских,
Я пятнадцатый с ними.
Вот стрелой пробитое сердце
И моё забытое имя.
И стою я в полку засадном,
Вольный воин, как терний сильный,
Сотоварищи мои рядом,
Только нету ещё России.
Нет России с песней державной
С моря синя до моря синя.
Ни тесовой, ни златоглавой
Нет ещё на земле России. <…>
Как орда Мамая качнётся,
Как мы ляжем костьми на поле, -
Так Россия с нас и начнётся
И вовек не кончится боле.
(«Монолог воина с поля Куликова», 1971)
Что же вело, что помогало поэту жить и чувствовать мир, ощущая и воплощая в стихах близость древнего и вечного? Сергея Орлова вдохновляла красота, созданная человеком: резное кружево деревянного Белозерска, мощь и строгость «великой государевой крепости» - Кирилло-Белозерского монастыря (что в сорока километрах от города), весёлые шатры и солнечно-щедрая Дионисиева роспись Ферапонтова монастыря. Фрескам Дионисия посвящено одно из лучших стихотворений поэта, которое утверждает: все мы едины в стремлении к животворящей Красоте.
Старая фреска
Повстречались мы на заре
Белой ночью в веке двадцатом.
На кольчужном их серебре
След зари блестел розоватый.
Копья, словно солнца лучи,
Были в их ладонях зажаты,
А у бедёр остры мечи
И щиты у плечей покатых.
Лица юны, добры, строги,
И ни злобы в них, ни печали,
Будто их на пути враги
Смертью лютою не встречали.
Будто виделся им другой
Мир прекрасный в подлунном лоне.
Белой радугою-дугой
Тонконогие гнулись кони.
Перезванивали стремена,
Пела в облаке птаха где-то,
И ни дали, ни времена
Были здесь ни при чём при этом.
Молвь людская и конский дых
Плыли в белом льняном просторе…
И застыл я, смирен и тих,
На вечерней заре в притворе.
И стоял я, видя не храм, –
Где-то лес палило пожаром,
Города по крутым холмам
Купола вздымали к стожарам.
Сосны в кронах качали дожди,
Солнце в синих катилось высях.
Голос был мне. Он звал: входи,
Это я зову, Дионисий.
1971
3
Этот зов, этот страстный порыв к красоте подхватил Алексей Шадринов, родившийся спустя два года после создания стихотворения «Старая фреска» – 22 февраля 1973 года. В стихах молодого поэта проснулась есенинская образность, рубцовская певучесть, орловская вера в жизнь:
Ночная морось истощила кокон,
На землю нитей прянули концы,
И на заре, горя росистым соком,
Качаются льняные бубенцы.
Река хранит причудливость изгиба,
Там след змеи пурпурной на песке,
Там расцветает лилия, там рыба
Взвилась клинком сверкающим в прыжке.
Светило дня, свою подъемля тяжесть,
Взойдя, прожгло зеркальность глубины,
На дне синеют каменные кряжи,
Как горы заповеданной страны.
(«Рассветный край»)
Читая стихи Алексея, вместе с ним перевоплощаешься в берег, озеро, деревья, росы, травы, и хочется читать вновь, зачарованно вслушиваясь в мелодию стиха.
Лебеди
Звонкий клин колыхался над краем зелёного крапа,
Розоватым знамением крыл осенив небосвод.
«Ах, ты Боже! Ведь это же лебеди, папа!»
Это лебеди. Лебеди – белые ангелы вод.
И рассеялся холод, и знобь от тумана утихла,
В чаше зыбистой крепи их песня рождается вновь,
Созревает заря, и весна, как портниха,
Обшивает леса свежим ворохом нежных обнов.
Снова будет весна, и воскреснет зелёная дымка,
Где волнистую рябь разрезают винтами суда,
Но, как будто бы влиты в квадрат пожелтевшего снимка,
Восемь дней чьей-то жизни останутся здесь навсегда.
Третий день, третье солнце, а слева дорога до дома,
Синь озябла к утру, но восход тишину отогрел.
Ночью небо гремело раскатами грома
И стонало, ослепнув от всплесков серебряных стрел.
И взъерошив траву, и дрожа от росистого зуда,
Плоский берег улёгся у месива мутной воды.
Над железным понтоном, над крышами лодочных будок
Запах почек был тоньше прозрачной чешуйки слюды.
Май 1988
Хочется цитировать ещё и потому, что Алексей Шадринов сам никогда уже не пошлёт своих стихов в литературный журнал, не напишет о себе: уйдя на службу в армию, жестокой дедовщиной в девятнадцать лет он был доведён до самоубийства.
После окончания белозерской школы № 1 Алексей почти год не работал. Документы, посланные им в институт, опоздали на один день. Его мама Нина Алексеевна, учительница начальной школы, рассказывала: «Я сказала ему: Лёша, мы можем позволить себе, чтобы ты не работал сейчас, - ты готовься к экзаменам и пиши, что душа пожелает». Самое лучшее было написано Алексеем именно за этот неполный год.
В армии Алексей оказался под Красноярском. Отделение под командой сержанта Ирисбаева почти полностью состояло из казахов. Что чувствовали родители, когда они начали получать от сына полные боли письма, даже представить страшно. А письма были такие:
«Сержант Ирисбаев замучил нарядами. Даже письма писать некогда. Угрожает, что так «будет вечно».
«Мучительная вещь – безответственность! Старослужащий берёт у тебя, что хочет, а ты не смеешь даже спорить».
«Я бы здесь ничего не побоялся, ни работы чёрной, – ничего. Если бы только жили друг с другом по-людски».
«Замполит уходит в отпуск, а он ещё как-то давал передохнуть от «неуставщины».
«Одно мне остаётся – умолять вас о помощи».
«Не будьте легкомысленны! Не оставляйте меня здесь! Я, конечно, просуществую, но кем я уже становлюсь! Боже мой! Мама! Мама! Мама! Папа! Папа! Папа! Помогите, ради Бога! Скорее же!»
...Рядовой Шадринов был обнаружен повешенным в солдатской кухне, куда его одиннадцатый раз подряд назначил в наряд сержант Ирисбаев. «Факт самоубийства» был расследован формально.
Книга его стихов «Далёкий плач» была издана в Вологде небольшим тиражом – через три года после смерти поэта. Спустя ещё несколько лет, как эхо, в Москве тиражом 500 экземпляров в серии «Золотая аллея» были изданы избранные стихи Алексея Шадринова.
На лесных лугах уже не косят.
Нити трав не смётаны в стога.
По лугам расхаживают лоси,
Из тумана высунув рога.
Что с того, что косы здесь звенели,
Прял ушами конь на привязи.
Золотые травы захирели
В гнойных язвах тинистых низин.
Добрый луг безделья не выносит.
Сеновал на смог себя сберечь.
Сея свет рубцами старых просек,
Льёт осинник горестную желчь.
(«Луга», 1987)
В своих стихах Алексей Шадринов пишет о том чувстве, которое знакомо многим поэтам, – о чувстве странника во Вселенной, странника, для которого Земля – лишь временный дом. Помните – у Ахматовой:
В то время я гостила на земле.
Мне дали имя при крещенье – Анна,
Сладчайшее для губ людских и слуха.
(«Эпические мотивы», 1913)
У Алексея Шадринова:
Уже затих мой временный приют.
Зажглись созвездья, потемнели зданья.
Ночь воду льёт на мельницу мою,
Миротворит и шлёт напоминанье…
(«На мельнице», 1991)
…Я вправе заявить, что я – не я,
И видимая плоть моя – чужая.
(«Ореховый сонет»)
Человек приходит на Землю – зачем? с какой целью? Каждый ощущает своё предназначение по-своему. Юный поэт слышал голос русской земли:
Просили кисти слёзные черёмух
Запечатлеть их невесомый след,
Но белый плач осыпался у дома,
И никому не выполнить обет.
Просили птицы, пели и просили,
Просили днём и в полночной тени…
Просило всё… И полнилась Россия
Стенаньем просьб воспеть и сохранить.
(«Назрело солнце, обещая лето…», 1989)
Стихи Николая Рубцова наполнены светом – пусть хотя бы светом одинокой «звезды полей», но она, ясная, «горит, не угасая». Алексей Шадринов в смутное для страны время горестно пишет: «Над Россией рычит гроза», «Россия вновь в антоновом огне»; чувствует лишь «…угрюмый, / Тяжёлый свет над родиной моей».
Сергей Орлов замечает «синюю капельку купола» на горизонте. Алексею видится другое:
… под дождём слезится на горе
Поруганный, опустошённый храм,
Но – Божий.
(«Храм»)
Трагична судьба той земли, поэты которой погибают, не дожив до двадцати лет. Лишь душа поэта смогла возвратиться в родное Белозерье:
* * *
Холодный воздух – хрупкая слюда –
Кладёт на волны радужную
млечность.
Понять ли мне, о чём поёт вода,
Куда она змеится бесконечно…
К чему весной утиный хоровод
Заводит песню, звонкую, как трубы,
Вода поёт, и жизнь пока идёт,
Всё никуда и всё из ниоткуда.
Рыдают гуси, клином размежив
Поля небес, изрытых облаками.
Моя душа над родиной летит,
Обняв её бесплотными руками…
* * *
Ах, куполам ли, врезавшимся в небо,
Где мест святых зияет пустота,
Хранить устало золотую небыль,
Радеть, чтоб быль осталася чиста? –
спрашивает нас голос Алексея Шадринова. И шепчет: «…пожизненной разлуки / Со всем минувшим горестнее нет» (поэма «Оборотень»).
За крепостным валом блестят купола церквей, а дальше – сколько хватает глаз – свободно охватывает окоём Белое озеро.
Январь 2004
